Повесть о рыжей девочке
  VI
  Часть шестая

	Свадьба Евиного отца всполошила весь город. Много народу сбежалось в церковь смотреть на свадьбу. Сбежались и гимназистки. Они толкались в толпе, задыхались от духоты. Лезли как можно ближе.
	— Наша рыжая здесь? — спрашивали друг друга.
	Нет, рыжей нет. Отец велел Еве встречать гостей дома. Разочарование. Все были уверены, что рыжая, разодетая в пух и прах, будет стоять с букетом возле жениха и невесты.
	Как только папа уехал в церковь, Ева надела пальто и через столовую по лестнице через кухонный чад — стрелой во двор на улицу. Только на соборной площади Ева остановилась и с облегчением вздохнула. Темень на площади, только собор освещен огнем. Сейчас там папа венчается. "Убежать бы куда-нибудь далеко. — думает Ева, — только бы никогда не возвращаться домой!"
	Не зря улицу, где живет Нина наззывают зеленой.: летом она вся зарастает травой, и зелная гуща садов свисает через редкие заборы. По дороге собаки насятся, распугивая кур, а в канавах хрюкают свиньи. Осенним вечером такая темень, что того и гляди свалишься в какнаву.
	Мама Нины Козловой снимает комнату в маленьком домике. Тусклые оконца едва светят над самой землей. В комнате низкий потолок, стены оклеены обями в букетах. У одной стены узенькая жесткая постель, у другой — диван и продавленной кресло. Возле окна стол. На нем керосиновая лампа.
	Нина очень обрадовалась Еве.
	— Ах, я никак тебя не ждала , — говорит Нина, — оставайся у меня ночевать. И сейчас жи принялась стряпать на ужин пельмени. Нина проворная девочка: умеет стряпать, умеет стирать и мыть полы. Всему Нину научила мама. Она у нины хоть и строгая, но добрая и сердце у нее отходчивое. Нинина комната тоже нравитсяч Еве. Удивительно, но в ней дышится легко.
	— Никуда я отсюда не пойду! — объявила Ева, — и буду до самого утра, пусть завтра хоть порют.
	Два раза папа присылал за Евой хмурого дворника Степана. Ева ен пошла домой. Вдали от папы она стала очень храброй.
	Спать Нина и Ева легли вместе. До поздней ночи не могли уснуть, все шушукались и смеялись, вспоминая летние приключения. О порке за побег Ева предпочла не думать.
	В понедельник как обычно продолжились занятия в гимназии. В класс вошел учитель Кориус, сел за стол и раскрыл толстый журнал, значит сразу будет спрашивать.
	— Кюн, — вызывает Кориус.
	Ева помертвела.
	— Параграф 137 наизусть.
	Молчание.
	Теперь весь класс смотрит на Еву.
	— Кюн, вы намерены отвечать урок?
	Молчание.
	У Кориуса дернулась щека и глаз подмигнул сам собой.
	— Садитесь, — сказал Кориус с раздражением.
	Схватил ручку, взмахнул рукой и поставил в журнале единицу.
                ----
	Ева медленно бредет из гимназии домой.
	В столовой за обеденным столом сидит папа с женой. Женя, новая папина жена, заняла место Евы. У отца вид недовольный, он покусывает губу и прищуривает глаза на рюмку вина. Ева подошла к папе.
	— Поздравляю тебя, — робко вымолвила Ева.
	Папа нахмурился и едва коснулся губами лба Евы. Ева подошла к Жене.
	— И вас я поздравляю, совсем робко проговорила Ева.
	Женя обняла ее и поцеловала. Ева осторожно освободилась от Жениных рук и стремительно убежала из столовой через гостиную в переднюю.
	— Евочка, кричит Женя. — раздевайся скорей. Я тебе наливаю суп.
	Вскочила, заботливо пододвинула стул для Евы, смахнула крошки со скатерти и поставила тарелку. Суп стынет, а Евы нет.
	— Опять уперлась, строго сказал отец. Вчера убежала, сегодня... Уж будет ей наказание. Женечка. Зайди за ней.
	Ева рассеянно стоит в полутемной передней у вешалки. Прижала носовой платок к губам и кусает его. И сама не знает. Зачем стоит. И вдруг видит: к ней приближается Женя.
	— Что с тобой, — с тревогой спрашивает Женя.
	И точно сразу ткнула пальцем в больное место. Ева судорожно дернула головой. Стиснула челюсти, чтобы не разрыдаться, уткнулась головой в шинели на вешалке и простонала6
	— Я получила единицу.
	— Милая, — Зашептала Женя и схватила Еву за плечи. — Боже мой, как папа рассердится! Лучше сейчас папочке не говорить, и я не скажу. Ты после скажешь когда-нибудь, когда сердится перестанет. И не думай сейчас ни про какую единицу! Идем в столовую, идем!
	Женя оторвала голову Евы от шинели, притянула к себе и поцеловала Еву в губы.
	"Господи, подумала Ева с тоской. — как неприятно, когда чужая женщина целует". Ева очень боится, что Женя поцелует ее еще раз. Она сделала отчаянное усилие и овладела собой.
	— Пойдемте, — сказала Ева.
	Женя улыбнулась довольная.
	— Только нужно сделать веселое лицо, чтобы папочка ничего не заметил.
	В это раз повезло. Папа несколько дней будто совсем не замечал Еву. Вдруг заметил и заговорил.
	— Ну-с — сказал папа, как только кончили обедать, как твои учебные дела?
	— Ничего. Ничего себе, — ответила Ева и затрепетала.
	— Что значит "Ничего себе?" Тащи дневник и тетради. Ева подала дневник папа перелистнул. Женя тоже наклонилась и смотрит.
	— Кол! — вскипел папа. — Кол! А тут три с минусом!
	Схватил дневник и пустил его в лицо Еве. Ева остолбенела.
	— Вот, — обратился папа к Жене, ни капли любви и благодарности отцу. Всю жизнь на меня зверем смотрит. И ни разу с лаской не подошла. А на свадьбе что учудила? И все потому, что отец не приманивает сладкими подачками. Отец требует послушания и учит добру. И упорный же этот рыжий черт. Ты ей тверди свое. А она все наперекор. Так на рожон и лезет.
	Женя и не пошевельнулась. Ева расплакалась. Когда мама была, чуть папа крикнет на Еву, мама тут как тут. Сейчас же найдет для Евы оправдание и успокоит папу. При маме Еву ни разу не пороли.
	— Прошу за мной в кабинет! И захвати с собой дневник!
	В кабинете от он вынимает ручку, обмакивает ее в чернильницу и ставит в дневнике свою подпись. Ева на подгибающихся нога стоит, низко опустив голову.
	— Чего ты ждешь? — спросил он. — Не знаешь, что надо делать? Свежих розог сегодня нет, но мой ремень всегда при мне!
	— Папа, прости меня!
	— Раздевайся и на стол!
	Ева снимает платье. Папа вынимает из брюк длинный коричневый ремень. Складывает его вдвое.. Сколько раз он гулял по ее попке, а она все равно каждый раз с содроганием ждала его прикосновений.
	— Папа, можно я хоть трусы оставлю..
	— Трусы снимай тоже и на стол!
	Ева снимает трусики и стыдливо прикрываясь руками подходит к столу, легла на него животом.
	— Вот так лежи и не шевелись!
	Он подошел к двери кабинета и запер ее на ключ. Не смея дышать, она сохраняет позу и ждет продолжения. Она с трудом удерживается от желания распрямиться, и убежать, но горький опыт показывает, что побег только ухудшает ее участь. Она вцепилась в край стола так, что побелели пальцы. Медленно тянутся секунды...
	— Еще будешь плохо учиться?
	— Нет, нет! —почти кричит Ева.
	Он встал чуть сбоку от нее, левой рукой придавил ее за шею к столу, а в правой сжимал сложенный ремень.
	— А что ты обещала мне неделю назад? Забыла? Сейчас напомню!
	И взмахнув рукой, ударил. Секундой позже она ощутила жгучий удар чуть ниже..., еще и еще... Ева визжит, на ее попке появляются все новые и новые полосы. Она задыхается внезапной боли, вздрагивает и чувствует папину руку, придавливающую ее шею опять вниз, к столу, слышит его окрик "Лежать!" Но боль такая, что она забывает о дополнительных ударах за сопротивление.
	Она пытается прикрыться руками, вырываться и сползти со стола. Удары не прекращаются.
	— Я кому говорил "Лежать?" Ну-ка получи еще!
	От боли она опять стала вырываться и извиваться. Наконец, она скатилась на пол а папа сел на нее верхом, зажав ее так, что она никак уже не может вырваться из его мощных тисков. А он все порет и порет, уже не зная пощады. Момента прекращения порки она не заметила. Обезумев от боли, она уже не чувствовала ничего — ни новых ударов, ни своего унижения, ни ужаса, ни стыда.
	Папа встал, подошел к шкафу, налил себе водки и выпил не закусывая. После этого он еще раз взглянул на растерзанное, зареванное, покорное существо, сидящее у его ног и с жаркой мольбой смотрящее на него.
	Девочка только вздрагивала. Плакать слез уже не оставалось.
	— Реви, — сказал папа, — тебе сегодня еще и мало досталось. За твой побег к Нине и вранье субботу еще раз выпорю!
	Ева от ужаса разревелась на весь вечер.
                ----
	В субботу Ева идет из гимназии еле передвигая ноги. Еве совсем не хочется возвращаться домой. В гимназии в десять раз лучше, чем дома. Пальто у Евы нараспашку, растрепанные книги стянуты ремешком. На улице грязь. Сначала были заморозки. Потом оттепель. Потом три дня свистел ветер и хлестало косым дождем. Теперь дождя нет, но ветер не стихает. Улицы не перейдешь — так с галошами и затонешь в грязи. Вдобавок ломовой извозчик обрызгал ее с головы до ног. Ева, выпачкавшись в грязи, доплелась до дома.
	— Ева, — ужаснулась Женя, на кого ты похожа!
	— Ты мне ответь, — крикнул папа. — где ты вывалялась в грязи?
	— Совсем. Совсем испортила новенькое пальто, — проговорила Женя, а платье, а чулки. А башмаки!
	Ева взглянула на пальто, чулки и башмаки и расплакалась.
	— Вот, что, сказал папа. Женя, отмой ее в ванне, а потом я займусь ее воспитанием. Хватит! Терпение лопнуло!
	— Я и сама справлюсь! — отвечает Ева.
	— Я назначаю тебе, Ева, 50 горячих, и даю час на приведение себя в порядок в ванне. Опоздание на каждую минуту добавляет по одному удару. Понятно?
	— Понятно, — отвечает Ева.
	Такого количества Ева еще не получала ни разу.
	— Возьмешь в ванну только халат. Другой одежды тебе не понадобится!
	Сидя в ванне, Ева слышит голоса:
	— Разве нельзя простить? — прозвучал жалобно голос Жени.
	— Нельзя. — отвечает папа.
	— Ох, говорит Женя, что-то сердцу не спокойно. Пятьдесят ударов — это слишком много! Сбавь хоть половину!
	— Ничего, сказал папа, я сбавлять не буду, я ее согну в бараний рог!
	Но вот, ополоснувшись напоследок, Ева вытирается полотенцем. Надевает халатик и на ватных от страха ногах идет в комнату, где ее уже ждет знакомый сундук. Глядя на вошедшую дочь, отец хитро прищуривается, с ухмылкой, вынимает из кармана часы.
	— Во время уложилась. — С этими словами он берет в руки манежный хлыст, взмахивает со свистом рассекает воздух, проверяя на гибкость.
	Женя суетится около сундука привязывает к его ручкам куски кожи, которой обычно привязывал отец Еву за лодыжки и запястья.
	У Евы все холодеет внутри. Отец строго произносит:
	— Ну, Ева, пришел твой срок расчета за твое поведение и оценки!
	Она дрожащими руками снимает халат, он падает к ее ногам. Женя подходит, крестит Еву, целует в лоб тихо шепчет: "Прости, но я ничего не могла сделать". Ева с чувством огромного стыда, медленно подходит к знакомому сундуку и ложится на него.
	— Привяжи ее! — строго командует отец.
	Ева привязана.
	— Можно теперь я уйду? — спрашивает Женя, украдкой смахивая слезинку.
	— Нет, — строго говорит отец, — ты будешь смотреть порку до конца, а за одно и учиться правильному применению хлыста.
	Отец встает слева от нее и держит в руке хлыст, слегка хлопает им по ладони.
	— Смотри, — объясняет папа Жене, — Удары направляются так, чтобы хвост ложился ровно на ближнюю половинку, а его кончик сильно стегал противоположную. И еще силу удара нужно соизмерять не по визгу и мольбам, а по следу, который розга оставляет на теле.
	Чилик-чик! — пропел хлыст, встретившись с Евиной попой.
	Первые 3-4 удара Ева принимает молча, только сильно напрягается всем телом и сжимает попу. Следующие удары заставляют ее громко застонать, и только на 9-10 раздается первый пронзительный крик. Ева от каждого следующего удара выгибается, резко подбрасывает попу и голову вверх, насколько позволяют ремни, через мгновение из ее груди раздается громкий крик: "А-а-а-а-а, больно!
	— Я сам не поленился, продолжал папа, съездил в магазин и купил этот хлыст. Обрати внимание полосы получаются ровные, красные. Но без крови
	"Удавлюсь, руки на себя наложу! Сбегу!" — успела подумать Ева, прежде чем свист и боль начисто лишил способности что-либо думать.
	— М-м-м-м, очень больно!
	В комнате раздается чиликанье хлыста вперемежку с визгом и воем Евы.
	— Будешь еще получать единицы?
	Чилик!
	— Не буду! А-а-а-а!
	— Вот и хорошо! Вот сейчас еще получишь!
	Чилик!
	— Ой! Не надо!
	— Но тебя сегодня надо пробрать хорошенечко, для твоей же пользы!
	А теперь — ты. Папа передал хлыст Жене.
	— Я не... я не могу! — говорит женя.
	— Я кому сказал!
	— Нет.
	Отец вырвал у жены хлыст.
	Чилик! Услышала Ева, но удара не почувствовала. Чилик! Чилик! Раздался вой жены.
	— С тобой, я еще разберусь! — строго говорит папа.
	— Умоляю, папа, прости не надо больше! — умоляет Ева.
	Чилик! Ева почувствовала как хлыст накрыл вдоль ее тело, попав кончиком между ног. Перед глазами Евы зажглась яркая вспышка.
	— Если наказание слабое, то и польза от него то же слабая. — говорит папа. Гдет-то рядом стонет Женя.
	— Больн-о-о-о, Чилик! Очень больн-о-о-о!
	Чилик! Чилик! Чилик!
	Крики Евы перешли в неразборчивый вой. Напоследок, отец хлестанет со всей силы, так, чтобы хлыст, огибая ногу, своими кончиком достал самую нежную кожу на внутренней стороне ног. Ева кричала непрерывно и очень громко, без слов. Наконец-то, последний и самый сильный удар заставляет Еву в последний раз резко выгнуться и вскинуть багровую попу над крышкой сундука наказание закончено!
	Вздрагивающая от боли и унижения Ева сидит в своей комнате. Ева выбилась из сил. Кинулась на постель, захлебнулась слезами и затихла. Стены давят, потолок давит. Не вырваться — прямо как в тюрьме. Только не хватает на окне железной решетки.
	Спустя несколько времени папа заглянул в комнату к Еве. Ева лежит на животе, с распухшим от слез лицом. Папа усмехнулся.
	— Все ревешь? — спросил папа.
	Ева вскочила вне себя и отшвырнула стул.
	— Вы хуже чертей! — крикнула Ева папе. — Я убегу от вас. И кинулась в дверь мимо папы.
	— Стой! — сказал папа и схватил Еву за плечи. Мне надоели твои выходки. Я накажу тебя за дерзость.
	Толкнул Еву в комнату, захлопнул дверь и запер дверь на ключ. Как только захлопнулась дверь. Ева подбежала к столу и шепчет: "Спасение, спасение!" выдвинула ящик и из ящика выхватила копилку-свинью. В которую складывал бабушкины деньги.
	Дурацкая копилка. Если бросишь в нее деньги. То уже не достанешь назад. Не открывается. Можно только разбить. Ева размахнулась и швырнула копилку об угол стола. Копилка с треском раскололась. Деньги рассыпались по полу.
	Ева ползает по полу. Собирает деньги. Рубли, полтинники, гривенники. Сколько их, бабушкиных денег, накопилось на черный день. И вот черный день настал. Ева считает деньги. На билет до Петербурга хватает!